«Если бы звук захотел остаться навсегда, музыки бы не было»: эссе Риада Маммадова

Иногда я еду по Ленинградке в аэропорт и проезжаю мимо дома, где живет моя мама. Когда едешь в аэропорт, ты всегда как будто немного не здесь: уже думаешь о другом городе, другом времени, другом расписании, ты больше «там», чем «тут». Но вдруг среди всей этой суеты появляется простая мысль: там, за окнами, сейчас мама. Она дома, а я еду дальше, продолжая свой путь. Казалось бы, ничего особенного. Обычная дорога, светофоры, поток, в котором ты занят всем сразу: звонками, сообщениями, тем, чтобы не опоздать. И все это в этот момент кажется таким важным, осязаемым, значимым, а вот то, что главнее, удается почувствовать не всегда. Я понимаю это умом. Почти касаюсь этого чувства. Но оно как будто не успевает стать настоящим переживанием. Проходит мимо, остается где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки.

А потом, спустя несколько месяцев, я могу ехать уже вместе с мамой, совсем в другом направлении, в другой день, в другой ситуации — и вдруг вспоминаю тот момент на Ленинградке. Вспоминаю, где я был, как смотрел на этот дом, каким было небо, в каком состоянии я находился. И только тогда понимаю: мне тогда было хорошо. Хотя «хорошо» — это слишком простое слово. Я был внутри чего-то важного, но не смог этого оценить. И мне кажется, в этом заключается одна из самых странных особенностей жизни: настоящее почти никогда не дается нам целиком.

Мы живем внутри него, но часто понимаем его с опозданием. В этом есть и красота, и грусть. Красота — потому что жизнь оказывается шире и больше зоны нашего контроля. Грусть — потому что мы постоянно немного не успеваем по отношению к собственной жизни. Музыка очень хорошо знает это чувство. Мелодия складывается не из того, что можно удержать, а как раз из того, что удержать невозможно. Каждая нота появляется только для того, чтобы тут же уступить место другой. Если бы звук захотел остаться навсегда, музыки бы не было. Был бы один долгий звук. В лучшем случае — органный пункт. В худшем — тревожная сирена или очень смелая инсталляция, рядом с которой все делают вид, что им все понятно.

Музыка возникает из вещей, которые исчезают в момент собственного появления. В этом есть что-то почти невозможное: мелодия строится из саморазрушающихся элементов, но именно поэтому она и становится живой. Иногда, чтобы что-то по-настоящему соединилось, это нужно максимально отдалить друг от друга. Между звуками должна быть дистанция. Между фразами — дыхание. Между человеком и его воспоминанием — время. Если все слить в одну кастрюлю, исчезнет сама возможность связи. Для музыканта это, конечно, довольно неприятная правда.

Мы любим думать, что многое понимаем. Мы годами разбираем форму, гармонию, стиль, фактуру, темп, педаль, исполнительскую традицию. Мы слушаем старые записи, сравниваем школы, эпохи и манеры игры. И это все действительно важно. Без записей, фотографий, видео, партитур, писем, воспоминаний мы потеряли бы огромную часть культурологической памяти. Мы бы не знали, как звучала музыка в другую эпоху, как дышала фраза, как иначе понимался ритм, как менялся вкус времени, да и сохраненные записи не мешают жизни, они помогают нам у нее учиться. Но даже самая великая запись не отменяет того, что в живом исполнении происходит что-то невоспроизводимое. Не лучше и не хуже — просто другое. Запись можно переслушать. Концерт нельзя прожить второй раз тем же самым человеком. Потому что меняется зал, дыхание, рука, слушатель, сам исполнитель. Даже если он очень старается доказать обратное.

В этом смысле музыка не принадлежит ни исполнителю, ни слушателю. Ее нельзя присвоить. В ней можно только участвовать и быть. Наверное, поэтому я не могу думать о музыке как о развлечении, ведь развлечение заполняет время, а музыка делает время звучащим.

Для меня музыка — это почти форма онтологии: она показывает, как вообще существует жизнь. В нашей жизни есть явления, которые отвечают на вопрос «зачем». Есть то, что объясняет, как устроен мир. А музыка, мне кажется, отвечает на другой вопрос — «почему» мы чувствуем именно так.

Музыка делает слышимым не только то, что есть, но и то, чего уже нет. И, может быть, именно поэтому она так близка к человеческой жизни. Мы тоже не владеем тем, что для нас важнее всего. Не владеем человеком, которого любим. Не владеем детством. Не владеем временем. Не владеем даже собственным голосом — он меняется вместе с нами, порой совершенно без нашего разрешения. Но мы можем быть внимательными.

Иногда происходит так, что мы понимаем ценность момента позже, когда он уже стал воспоминанием. Музыка дает шанс почувствовать это раньше. Она как будто предупреждает: слушай сейчас, потому что через секунду это уже будет другим. Иногда, чтобы что-то почувствовать, нужно расстояние.

Музыка часто возвращает нас туда, где мы такие, какие есть на самом деле. Без красивой биографии, без профессиональной уверенности, без желания всё контролировать. Наверное, поэтому она так похожа на жизнь.